Футбол

Жизнь номеров

… Новенькие Номера всегда или очень молчаливы, или, наоборот, настолько разговорчивы, что утомляют всех других. Номер 2302 — из первых.

Обычно Номеров привозят партиями от нескольких до нескольких десятков, но №2302 прибыл один. Его быстро закопали, воткнули деревянную палку с номером и, не прочитав молитвы, уехали прочь.

— Ну, что там, братан, — нетерпеливо спрашивает новенького №1900, — победили мы?

— Нет, — сухо отвечает №2302.

Все ждут продолжения, но его не следует.

— Проиграли, что ли? — мрачно интересуется №732.

— Нет, воюем помаленьку, — все так же сухо отвечает №2302.

— А ты как здесь, братишка? Расскажи хоть. Скучно ведь, — доносится плаксивый голос №956. Он очень разговорчив. И со временем это его особенность не проходит.

— Че те надо? — вяло отвечает №2302, — Вальнули меня. Свои.

Повисает молчание.

— Машину мы отжали у каких-то мутных типов, — вопреки ожиданиям продолжает вдруг №2302, — Пусть скажут спасибо, что не прикончили. А в машине "хмурый". Много "хмурого". Мы его толкнуть хотели осетину одному. Потом оказалось, что это "хмурый" для Хмурого. Такой каламбур ёбаный… Слыхал про Хмурого? — непонятно к кому обращается №2302.

— Слыхали, — отвечает №811.

— Ну, я-то с пацанами к нему прямого отношения не имел… Короче, закусились мы с ними. Начался замес. Короче…, — №2302 замолкает.

Тишина, минута-другая.

— Вот из-за таких, как этот Хмурый, мы выиграть и не можем, — со злостью говорит №560, — Имидж ополчения в жопе, а мы тут лежим.

№2302 не отвечает.

***

— А я не жалею! — Говорит неугомонный №956, — Я знал, что погибну. Но на защиту народных республик пошел бы еще раз. Потому что кто-то должен. Кто-то всегда должен вставать и защищать родную землю. Так всегда было. И потому жива еще Россия. И даст еще всем просраться…

— Какую родную землю? Че ты гонишь? — злобно перебивает его №675, — Ты ж с Челябинска. Как и я. Сам говорил.

— Ты про триединый Русский народ слыхал? — пылко спрашивает №956, — Белоруссы, Малороссы, Великороссы.

— А Новороссы? — Ехидно спрашивает №675.

— А это Великороссы и есть, — неуверенно отвечает №956, — А ты-то тогда чего сюда притащился, если тебе насрать? А?

— Мне деньги нужны были, — со странной интонацией в голосе отвечает №675, — Кредиты, отец болен… Но лучше бы я почку продал, дурак…

Недалеко проезжает машина. Все внимательно прислушиваются к вибрациям почвы. Но машина проезжает мимо.

— Хоть бы к нам заехал, — говорит №900 про неведомого автомобилиста, — Помолился бы, то-се. А то скучно.

— А я поехал, потому что мыслю глобально, — продолжает заглохшую было тему обычно молчаливый №1488, — И знаю, что Жиды не успокоятся.

— Америкосы, — осторожно поправляет его №956.

— Жиды, — настойчиво повторяет №1488, — Пендосы это так, марионетки. А насчет хохлов ты правильно сказал. Мы один народ, одна кровь. Мы даже с соратником как-то раненого укропа пожалели, не стали добивать. Он ведь тоже русский, родная кровь, только жидами замороченный. Ухо ему отрезали и ушли…

— Нахрена ухо-то отрезали? — недовольно спрашивает №675.

— А что такого? — удивленно отзывается №1488, — Укры — это ж нелюди. Отрезать ухо на сувенир — святое дело…

— Богоугодное дело, — доносится странный, вызывающий страх протяжный голос №98.

***

Все молчат.

— Где я?! — глухо кричит №34, — Здесь как-то темно… Я не вижу ничего…

— Эй, ты чего? — спрашивает его новенький №2302, испуганный неожиданным криком.

— А он тебя не слышит, — говорит ему №534, — Это старый Номер. У них такое бывает. Они постепенно исчезают.

— Как это исчезают?

— Да хуй его знает. Говорят обрывочно, ничего не помнят, нас не замечают. Потом вообще больше не разговаривают.

— Ибо печать на устах…, — доносится безэмоциональный, протяжный голос №98.

— Здесь есть кто-нибудь?! — продолжает тем временем №34, — Я жить хочу. Отпустите меня, — он начинает хныкать и стонать.

Все молчат. Всем страшно. Все ждут, когда №34 опять затихнет.

***

— Братцы! — голос №1002 звучит радостно, — Я, кажется, имя свое вспомнил.

— Да ну?

— Чё, в натуре?

— Произнеси, коль вспомнил.

Все ждут. Все надеются, что это все-таки возможно.

— Ну… я букву только вспомнил, — неуверенно отвечает №1002.

— Ясно, — разочаровано, за всех отвечает №675, — Нихера ты не вспомнил.

— Вспоминаю, — сопротивляется №1002, — Точно вспомнил, что буква “и” там есть. И вроде бы “а”.

Все молчат. Все думают о чем-то своем. Наверное, о своих потерянных именах.

— Я вспомню, — тихо шепчет №1002, — я обязательно вспомню…

Александр Блог, “Жизнь Номеров”.
Футбол

Без следа и следствия Илья Рождественский — о том, как российские полицейские пытают граждан

В Подмосковье после допроса в полиции умер участник группы «Жар-птица» Сергей Пестов. 4 сентября полицейские ворвались в гараж, где он репетировал вместе с друзьями, надели на всех наручники и начали избивать музыканта. Затем его отвезли в участок. Пестову потребовалась медицинская помощь; врачи, приехавшие в отделение, констатировали, что он был в коме третьей степени. Истязания задержанных и смерть в отделениях полиции в России давно стали привычным явлением. По данным проекта «Русская Эбола», только с начала 2015 года в участках погибли как минимум 160 человек. Ежегодно суды выносят сотни приговоров за пытки, но оценить реальный масштаб полицейского насилия почти невозможно. По просьбе «Медузы» журналист «Эха Москвы» Илья Рождественский рассказывает, как в России пытают людей во время допросов.

Осторожно: текст содержит описания сцен насилия. Призываем впечатлительных не читать этот материал.

[Spoiler (click to open)]Около полудня Ольга Маслова должна была прийти в Нижегородское районное управление внутренних дел, чтобы ответить на вопросы следователей по делу об убийстве. Девушка была в статусе свидетеля. Однако стоило ей переступить порог кабинета № 63, как от нее потребовали признаться, что она украла вещи убитого. Когда она отказалась это сделать, двое милиционеров стали на нее кричать, затем сорвали с нее футбольный шарф с символикой ЦСКА и этим же шарфом начали хлестать ее по голове. Потом один из милиционеров вышел, а второй запер кабинет изнутри; он надел на Маслову наручники и изнасиловал ее. Через полтора часа ей позволили сходить в туалет и привести себя в порядок, а когда она вернулась, принялись бить в живот. На девушку надели противогаз и перекрыли воздух. Кроме того, к ее сережкам подвели провода и пропустили через них электрический ток.

Еще через два часа Ольга Маслова была готова дать любые показания, но на этом издевательства не кончились. Присоединившийся к милиционерам следователь местной прокуратуры увидел у девушки шарф «армейцев» и потребовал, чтобы Маслова оскорбила футбольный клуб. Девушку продолжили избивать. Вечером, оказавшись в туалете, она попыталась вскрыть себе вены, но сделать это ей так и не удалось. После этого на протяжении еще нескольких часов ее насиловали двое сотрудников милиции. Около десяти вечера Маслову отпустили. К ответственности никто из милиционеров так и не был привлечен. Маслова смогла добиться компенсации только через ЕСПЧ.

Дело Ольги Масловой в каком-то смысле уникально — в нем собраны почти все основные методы пыток, которые применяют в полиции.

Обычно полицейское насилие начинается с психологического давления: задержанного обещают избить или посадить на большой срок, угрожают изнасилованием, ставят к стенке и «расстреливают» холостыми патронами, говорят, что распилят «болгаркой» (как было в случае с фигурантом дела об убийстве Бориса Немцова Анзором Губашевым). На несколько дней человека могут оставить в подвале с мешком на голове. Также из соседней комнаты могут раздаваться крики о помощи; полицейские при этом говорят своей жертве, что это кричит кто-то из его родственников.

Если угрозы не помогают, сотрудники правоохранительных органов переходят от слов к делу — и тут все зависит от того, насколько полицейский боится, что его потом привлекут к ответственности. Если уголовное дело представляется чем-то маловероятным, то в ход идут самые примитивные средства, которые оставляют следы на теле жертвы. Задержанных бьют руками, дубинками, стульями, любыми подручными предметами, протыкают барабанные перепонки шариковыми ручками, засовывают карандаш в ноздри, загоняют иголки под ногти. Так, Ахмеда Гисаева, похищенного российскими военными в 2003 году, избивали в течение 16 суток. После этого, по его словам, у него четыре месяца не росли волосы на голове. Одному из наиболее жестоких истязаний подвергся Зубайр Зубайраев, которого в 2007 году на пять лет осудили за нападение на сотрудника силовых структур и хранение оружия. Его били как милиционеры, так и сотрудники системы ФСИН.

«Ему прибивали ступни ног к полу. Когда он мне это рассказал, я, честно говоря, не поверил, — рассказывал правозащитникам его адвокат Муса Хадисов (из материалов, предоставленных „Медузе“ правозащитной организацией „Агора“). — Он снял носки и показал мне: на правой и левой ступнях видны входные и выходные зарубцевавшиеся отверстия от гвоздей. Также его били по почкам бутылкой, наполненной водой. Его избивали даже врачи. Ну ладно — оперативники, это хоть как-то объясняется, но врачи! Сами можете сделать вывод, какое от этих врачей может быть лечение».

«Он не владел телом. Не мог ни сидеть, ни стоять, — говорила сестра осужденного Малика Зубайраева. — У него гноилась рука: Зубайр рассказывал, что заместитель тюремного врача, некий Новиков, сыпал на раны какой-то порошок, чтобы те не проходили. Еще брат рассказал, что на запястье ему зашили верхний слой кожи, а перерезанные сухожилия оставили».

Следующий этап — сексуальное насилие, которому подвергаются не только женщины, но и мужчины, как произошло в казанском отделе полиции «Дальний». В этом случае могут использовать бутылки, дубинки и другие предметы. Причем изнасилование — своего рода гарантия того, что жертва потом не захочет писать заявление: мало кто сможет неоднократно воспроизвести все детали произошедшего, чтобы их занесли в протокол и озвучили на суде; а для представителей криминального мира это и вовсе является «непреодолимым порогом», считает председатель ассоциации правозащитных организаций «Агора» Павел Чиков.
Бывшие полицейские ОВД «Дальний» во время оглашения приговора. Казань, 16 июня 2014 года
Фото: Михаил Соколов / Коммерсантъ

Если же полицейские не хотят оставлять следов не теле жертвы, они пользуются различными ухищрениями. В случае с избиениями применяются бутылки с водой и мешочки, наполненные песком. Также бьют через влажное полотенце или через толстую ткань — ссадин и гематом на теле жертвы не остается, но при достаточно сильном ударе все может кончиться тяжелой травмой или сотрясением мозга.

Почти не бывает следов после пытки электрическим током — только маленькие черные точки. Такую пытку называют «звонок Путину», «Полиграф Полиграфыч», «Чубайс», «интернет», «машина смерти» и «пташка». Последнее — от аббревиатуры ПТ — полевой телефон. Чтобы получить ток высокого напряжения, но небольшой силы, берут старый электромонтерский прибор мегаомметр, конденсаторную подрывную машинку или полевой телефон, у которых есть динамомашинки. Не оставляет ожогов и электрошокер. Человек при этом испытывает такую боль, как будто из него выдергивают нервы. Известен случай, когда задержанный Игорь Пескарев во время пытки током дернулся с такой силой, что буквально порвал наручник, которым был пристегнут. Обвиняемые в убийстве Бориса Немцова и украинский режиссер Олег Сенцов утверждали, что подвергались пытке током.

«У них есть „крутилка“ такая электрическая — аппаратик маленький с ручкой. От него шли два провода с зажимами. Их крепили к мочке уха, — объяснял „Коммерсанту“ подвергнутый истязанием Игорь Ахрименко. — Я был прикован к батарее, а меня еще один держал за ноги, а второй за голову. Задавали мне вопросы и крутили ручку. Сперва потихоньку, потом быстрее. Когда быстро крутили, я просто терял сознание. Пять раз терял».

Не менее популярен среди полицейских и «слоник»: задержанному надевают противогаз и перекрывают доступ воздуха. Когда человек начинает задыхаться, его бьют, чтобы вызвать учащенное дыхание — человек при этом нередко теряет сознание от недостатка кислорода. В противогаз могут также впрыскивать дихлофос, заливать нашатырный спирт или иную жидкость с едким запахом, после чего человек начинает захлебываться рвотой прямо в противогазе, как это было, например, с фигурантом дела Сенцова Геннадием Афанасьевым. Известен и вариант «слоника» под названием «магазин» или «супермаркет»: в этом случае вместо противогаза используют полиэтиленовый пакет.

«Сначала просто били, а потом надевали наручники и — руки за спину, усадили на стул, надевали противогаз на голову и пережимали трубку, — утверждал в разговоре с правозащитниками 15-летний Олег Фетисов. — Это повторялось примерно четыре раза. Первый и второй раз я почти терял сознание, они снимали противогаз, и я садился на стул, они давали отдохнуть. Примерно минуту они держали без воздуха, может, немножко подольше».

Пытка «слоником» закончилась практически полной слепотой для аспиранта-математика Бориса Ботвинника. До встречи с правоохранительными органами проблем со зрением он не испытывал. «Когда проводили обыск, нашли противогаз, надели его на меня, заткнули дыхательный клапан и стали что-то у меня спрашивать. Потом решили прерваться, пригласили понятых. Понятые присутствовали около десяти минут. Затем меня вывели на улицу, избивали в течение получаса и снова втащили в помещение. Там меня провели в другую комнату, достали у меня из сумки целлофановый пакет и надели его на голову. Время от времени заходил оперативник. Насколько я понимаю, он уточнял какие-то там детали, так как сами спецназовцы не знали, что надо делать. Пакет на голове, удары по лбу и по ушам, иногда, когда долго задерживал дыхание, то еще били в солнечное сплетение».

Особое место в системе пыток занимают различные связывания. Они почти не оставляют видимых следов на теле, но грозят растяжениями и разрывами. Так, когда задержанного истязают в позе «ласточки», ему связывают руки и ноги за спиной, при этом на руки и ноги надевают наручники. Это вызывает резкую боль в суставах, перекрывает кровоснабжение запястий и может привести к вывиху плеча или предплечья. Затем задержанного подвешивают и начинают избивать. В положении «конвертик» или «телевизор» руки заковывают в наручники, жертву сажают на пол, ноги связывают тросом, который затем пропускают через шею, предварительно накинув на нее полотенце, чтобы не оставалось следов. После этого тросом притягивают голову к ногам и фиксируют между согнутыми коленями. Другой вариант — руки и ноги связываются за спиной, затем человека кладут на живот и избивают.
Бывший военнослужащий Андрей Сычев. Москва, 17 мая 2011 года
Фото: Артем Маркин / РИА Новости / Scanpix

«Телевизором» называют и пытку, когда задержанного заставляет в положении полуприседа держать перед собой на вытянутых руках табуретку сиденьем к лицу, имитируя, таким образом, экран телевизора. Существует вариация «телевизора» — видеодвойка, то есть две спаренные табуретки. Именно такому издевательству в течение трех часов подвергался рядовой Андрей Сычев: в результате у него возникло позиционное сдавливание нижних конечностей и половых органов, началась гангрена.

Чуть реже встречается «растяжка», «дыба» или «растишка», представляющая собой вариант средневекового истязания: жертве сковывают руки за спиной, поднимают их вверх и цепляют за металлический прут — подвешивают так, чтобы под ногами не было опоры. Также жертву могут заставить провести несколько суток стоя, иногда в шкафу. Или же задержанного кладут на деревянную скамью, приковывают наручниками, а к ноге привязывают веревку. Затем веревку перекидывают через одну из ножек скамьи и тянут в сторону, растягивая паховые мышцы и связки. Такая пытка называется «славка».

В изоляторах (а также в колониях и армии) практикуют «холодильник» или «Карбышев» по имени генерала Дмитрия Карбышева, погибшего в концлагере в годы Великой отечественной войны. Человека в мороз выводят на улицу, раздевают догола, пристегивают наручниками и оставляют на несколько часов. Время от времени его могут обливать холодной водой. Противоположный вариант этой пытки — «печка»: жертву оставляют в замкнутом пространстве на солнце. Обычно так поступают с подсудимыми при перевозке из СИЗО в суд: «стакан» 60 на 60 сантиметров, в котором находится человек в автозаке, может накалиться до 50 градусов.

В колониях, где скрывать следы избиений обычно не требуется, сотрудники ФСИН прибегают к помощи ОМОНа. Спецподразделения, брошенные на подавление бунтов зеков, отличаются звериной жестокостью. Один из таких случаев осужденные ИТК-4 Нижегородской области описывали в своих посланиях.

«Омоновцы вошли в зону с оружием и начали избивать и издеваться над лицами, которые находились в это время в штрафных изоляторах и в помещениях камерного типа. Били ногами и дубинками, душили до потери сознания полотенцем, потом отливали холодной водой. Били так: „статья, срок“ — и после ответа начинают избивать. Несколько человек забили до потери сознания, потом засовывали головой в „парашу“. Также применяли „китайскую пытку“. Валили человека на стол и били по пяткам дубинкой. Заставляли садиться на шпагат и тоже били. Заходили в камеру, спрашивали, кто будет мыть пол, не желающих выводили в коридор и тоже били. Валили человека на пол, держали руки и ноги, а один вставал на спину или на грудь и прыгал. Раздевали до гола и били. Вставали на стол и били ногами в лицо».

Практика пыток, очевидно, была распространена и в Советском Союзе, говорит Павел Чиков. С одной стороны, хорошо известно о фактах систематических издевательств в армии. Именно из бывших военнослужащих потом набирали в милицию, так что можно утверждать, что вместе с кадрами эти методы перекочевали из вооруженных сил в правоохранительные органы. С другой стороны, в конце 1980-х милиция столкнулась с ростом преступности и с зарождавшимися преступными группировками. Уровень жестокости преступников вырос, и «опера» отвечали на это такой же жестокостью. При этом если официальные доклады, в которых фиксировались бы случаи истязаний в СССР, и существуют, то они предназначены лишь для внутреннего использования.
Учения групп быстрого реагирования по пресечению массовых беспорядков в исправительных учреждениях. Ростовская область, 26 июня 2013 года
Фото: Валерий Матыцин / ТАСС / Scanpix
* * *

Оценить, сколько человек в стране ежегодно становятся жертвами пыток, крайне сложно. Действия полицейских в этом случае квалифицируются по статье «превышение должностных полномочий с применением насилия» (ч. 3 ст. 286 УК РФ; до десяти лет колонии). За четыре года число приговоров по этой статье снизилось почти вдвое: с 1651 в 2011-м до 961 в 2014-м (данные предоставлены «Медузе» Судебным департаментом при Верховном суде). Проблема в том, что под состав этой статьи попадают и другие преступления, не связанные с пытками. И выделить из общей статистики только полицейских невозможно. Кроме того, по этой статье ежегодно оправдывают около 30 человек. А вот реальные сроки получили в последний год только 161 человек (в основном они проведут за решеткой до пяти лет), остальные отделались штрафами (до 100 тысяч рублей) и условными сроками. В целом эти цифры отражают определенную тенденцию, о которой говорят правозащитники: привлечь оперативников к ответственности за пытки — задача нетривиальная; такие уголовные дела возбуждают крайне неохотно.

В 2004 году правозащитники из «Комитета против пыток» добились первого в своей практике реального срока по делу об избиении задержанного сотрудниками правоохранительных органов (данные из книги «Общественное расследование пыток»). Три года колонии получил начальник Большеболдинского райотдела внутренних дел Нижегородской области майор Иван Четвертаков. Как установило следствие, 2 февраля 2003 года он узнал, что в бар местной гостиницы нагрянут криминальные авторитеты из Саранска. Майор решил лично присутствовать на «стрелке», но в результате вся оперативная работа свелась к тому, что вместе с двумя милиционерами он до четырех утра пил водку. Уже на рассвете ему на глаза попался бывший охранник гостиницы Александр Долгашев. Со словами «Ты у меня сейчас все расскажешь!» майор начал бить 24-летнего парня по почкам. Главному свидетелю Четвертаков потом обещал «открутить голову».

Это дело — результат кропотливой и долгой работы. Далеко не всегда такая работа заканчивается уголовными делами: «своих» правозащитникам редко отдают без боя. Так было, например, в случае с Олегом Сенцовым. По словам его адвоката Дмитрия Динзе, в постановлении Следственного комитета отмечалось, что «украинский режиссер увлекался садо-мазо, и травмы на спине ему нанесла какая-то партнерша незадолго до задержания». Впрочем, никаких предметов в доме Сенцова, указывающих на его склонность к БДСМ, обнаружено не было. Безрезультатно на пытки жаловался фигурант «болотного дела» Леонид Развозжаев, активистка «Другой России» Таисия Осипова, националист Даниил Константинов и многие другие. Регулярно сообщают о пытках в колониях, изоляторах и судах.

Ситуация сложилась иначе только однажды и только в одном регионе: после событий в отделе полиции «Дальний» глава СК Александр Бастрыкин приказал поднять все дела о полицейском насилии за несколько лет и дать им ход, если в материалах были результаты медэкспертизы, а потерпевший был готов идти в суд. В результате за несколько лет число дел о пытках выросло многократно, но затем упало почти до нуля — в Татарстане просто пересажали всех, кто был причастен к истязаниям. Нулевая терпимость к пыткам сохраняется в республике до сих пор, и полицейские понимают, что лучше не рисковать.

«Грубо говоря, пересажали прорву оперативников, которые всегда были неприкосновенными. Почти у каждого „опера“ есть бывший напарник или коллега, который был осужден по этой статье. Но это в одном регионе в связи с одним случаем после прямого указания Бастрыкина», — рассказывает Павел Чиков из «Агоры». По его мнению, если сейчас Александр Бастрыкин и Юрий Чайка дадут такую же команду по всей стране, то с пытками будет покончено в течение нескольких лет.
Футбол

Восемь заветных слов

Паштет Украинский
Восемь заветных слов

Она была танцовщица – плоская грудь, крепкая жопа, мощные ноги и сухая шея. Девки в бараке смотрели на неё с пренебрежением, ни сиськи, ни письки, не ухватиться, не подержаться, чего с неё взять. А фашистам она нравилась, особенно за умение ввинчивать фуэте, стоя на одной ноге в центре обеденного стола, ну, и за жопу тоже, конечно, нравилась.
Так она и выжила в германском концентрационном лагере, кружилась на столе, потом с него же доедала остатки, после шла в спальню очередного немца.

Освободили лагерь американцы. И сержант американской армии, двадцатилетний мальчишка из штата Миссури, очумевший от войны, крови и собственных гормонов, влюбился в неё сразу и навсегда, и немедленно предложил руку и сердце.
Они провели незабываемые три дня в одной из бывших немецких спален.
- Мне нужно ненадолго съездить домой, - на третий день сказала она американскому жениху. – Только туда и обратно. Увижу маму, сообщу, что я жива, и назад.
Война заканчивалась. Советские войска освобождали Европу, круша фашистскую империю и неся мир. Он согласился без страха за неё.

Её арестовали тут же, только она пересекла границу СССР. Короткий и унизительный суд, безжалостный приговор, и она поехала в лагеря на 10 лет, за предательство и сотрудничество с оккупантами.
Она была танцовщица. Девки опять косились, а охране лагеря она нравилась, и с фуэте на столе, и в спальне.

Скоро она забеременела. Охрана её жалела, подкармливала и щадила на работах, и ребенка, мальчика, она родила, можно сказать, здорового, как может быть здоровым ребенок, рожденный на лагерной баланде в суровых колымских широтах.
До трехлетнего возраста ребенка было разрешено держать при матери, а потом – обязательная комиссия, заключение врачей и интернат.
Три года она почти ничему не учила сына, кроме восьми слов. Каждый день, утром, в обед и вечером, и еще много раз, только выдавалась возможность, она повторяла сыну только эти восемь слов. Он должен был запомнить. Он обязан был их запомнить. Все восемь. Они должны были впаяться в его память, высечься там навсегда, намертво. Восемь самых главных слов в его только начинающейся жизни:
- У меня есть бабушка, Середа Анна Федоровна, Киев.
Она пела ему эти слова вместо колыбельной. Она учила их с ним, вместо стихов и поговорок. Они были ему вместо имени. Ей было не важно, когда он скажет слово «мама», ей было нужно, чтобы он запомнил:
- У меня есть бабушка, Середа Анна Федоровна, Киев.

Когда сыну исполнилось три, его забрали. Она его больше никогда не увидит, он со временем почти забудет её, останутся только восемь слов, те самые, которые он, трехлетний, скажет на интернатской комиссии, в ответ на вопрос, как тебя зовут:
- У меня есть бабушка, Середа Анна Федоровна, Киев.

Он будет повторять эти слова, когда равнодушные врачи станут привычно замерять его рост и вес, слушать сердце, заглядывать в рот и умелыми руками щупать лимфоузлы. Он будет повторять их. И тогда кто-то в комиссии неожиданно сжалится, и подаст запрос, и окажется, что действительно, есть такая бабушка, и она признает его своим внуком, и он поедет не в интернат, а к бабушке, в киевскую коммуналку.

Наверное, тут в этой истории можно было бы поставить точку, если бы не далекий американский паренек из штата Миссури.
Когда в назначенное время его любимая не приехала и не подала никаких вестей, он написал ей письмо по адресу, который она оставила. И пришел ответ, что все у неё хорошо, что она жива и здорова, что встретила она прекрасного парня, литейщика-передовика с завода «Серп и Молот», и скоро они поженятся. Американец из Миссури, полный любви и отчаянья, писал ей, как он ждет, и помнит её, и никогда не забудет. Писал он часто, письмо за письмом, и всегда аккуратно и в срок ему приходил ответ, что у неё по прежнему все очень и очень хорошо, спасибо большое, дорогой американский друг.

Эту историю я написал год назад, со слов внучки главного героя, которая, потратив много лет на поиски, узнала все подробности жизни своего деда. Она видела и приговор своей прабабки-танцовщицы, и письма, которые сохранил американский жених из штата Миссури.

Когда я сказал, что напишу её рассказ, она спросила - зачем?

- Чтобы помнили.

- Те, кому надо бы помнить, они всё равно не читают, - ответила она. - Наверняка, не читают.
Футбол

Экономические и индустриальные вопросы.

Вы уже десяток лет, после голодного студенчества, когда одну шинель вам приходилось носить пять зим, а ботинки (тоже одни) вам латал знакомый сапожник "за так", работаете инженером в КБ в Москве. На дворе расцвет СССР, Вы недавно смогли с женой и дочкой переехать из холодного угла избы ее родителей в районе нынешней ул Свободы в отдельную комнату 9 кв.м. в доме-малоэтажке на Соколе (правда у вас на 18 комнат один туалет и кран, из которого течет ржавая холодная вода, но по сравнению с промерзающим углом это - роскошь). Жена работает учителем в школе, дочь - в яслях (вам повезло), двух зарплат с шестидневной работы вам хватает на скромную еду и типовую одежду, иногда к празднику вы можете даже подарить что-то жене - например "вечную" ручку. Жену вы любите и балуете - она молодая (родилась в канун революции), уже "новый человек", нежная и добрая. Зря вы ее балуете - не знает она, что можно, а что нельзя. Лучше бы били, как большинство ваших бывших соседей по деревне ее родителей! Как то в школе на педсовете, на разборе, почему не все учителя в достаточной степени доносят до классов справедливость и своевременность расправы с предателями и изменниками, она не только не выступает с сообщением о всеобщей радости, но даже тихо говорит своей многолетней подруге и коллеге: "как этому вообще можно радоваться - какие бы они ни были - они же люди!". Говорит она это тихо, но доносов будет написано целых три, один - от подруги. Жену вашу возьмут через неделю, в час ночи. Будут спокойны и вежливы, вы на два голоса будете кричать, что это ошибка, и они будут уверять - конечно ошибка, но у нас приказ, мы довезем до места, там разберутся и сразу отпустят. Утром вы начнете пытаться выяснять, а ваши друзья, на вопрос, как выяснить, будут уходить от разговора - и сразу от вас, при следующей встрече вас просто не замечая. Наконец вы дорветесь до нужного кабинета, но вместо ответов вам начнут задавать вопросы и покажут признательные показания - ваша жена была членом троцкистской группы, связанной с японской разведкой. Цель - развращать школьников и опорочивать советскую власть. На листе с показаниями будет ее подпись - дрожащая и слабая, в углу две капли крови. От вас будут требовать дать косвенные улики - "не могла же она не говорить с вами на эти темы? С кем из подозрительных лиц она встречалась?" Вы будете кричать "Этого не может быть, я знаю ее! Это провокация контрреволюционеров! Я буду жаловаться вплоть до товарища Сталина" "Ну хорошо, - скажут вам. - Вы сами решаете, помогать органам, или нет. Идите". Впрочем, возможно, что вид крови вызовет у вас приступ тошноты, к голове прильет, станет жарко, руки похолодеют и начнут мелко дрожать, а в груди появится мерзкое чувство тоски. Вы сгорбитесь и неожиданно услышите свой голос, говорящий "Да, да, да, конечно, теперь я понимаю, да, она говорила мне не раз, но я думал что это она - от доброты, но я, знаете ли, я всегда ей твердо говорил..." "Пишите" - подвинет вам карандаш "начальник". И вы напишете. Но это неважно, потому что в обоих случаях за вами прийдут через 4 дня - 4 дня, в течение которых вас не будут замечать коллеги и знакомые, и даже родители жены не пустят вас на порог. Вы пройдете все стадии - возмущения и страха; после первых побоев - ужаса и возмущения; когда вы усвоите, что бить вас будут дважды в день - в камере "по-народному", отбивая почки, ломая нос и разбивая лицо, а на допросе - "по-советски", выбивая печень, разрывая диафрагму, ломая пальцы, раздавливая половые органы - вы сживетесь с ужасом, и никаких других чувств у вас больше не будет. Вы даже не будете помнить, что у вас была дочь (и где она?) и жена.

Вам повезет. Вы быстро подпишете все, что надо. Еще 6 человек возьмут на основании ваших показаний - лишь одного из них вы знаете, это тот коллега, который отказался с вами здоровываться. Когда вы будете подписывать показания на него, только на этот миг, у вас проснутся человеческие чувства - вы будете испытывать злорадное удовлетворение. Чудо будет в том, что вас обвинят всего лишь в недонесении (либо следователям приятно сочинять сложные истории, либо - есть разнарядка на разные статьи). Вы отправитесь в лагерь, просидев 5 лет попадете на фронт, в первом же бою вас ранят в руку, она так никогда и не выздоровеет до конца и поэтому опять на фронт вы не попадете - вас вернут в ваше КБ. Бить вас в лагере (чуть вернемся назад) будут еще много и часто, зубы будут выбиты, нос свернут навсегда, пальцы, которые умели играть на гитаре, больше никогда не смогут даже нормально держать ручку. Вы никогда уже не сможете спокойно смотреть на еду и будете запасать под подушкой черные корки, вы будете пожизненно прихрамывать, никогда не спать больше четырех часов и вскакивать от каждого шороха, а звук машины за окном ночью будет вызывать у вас сердечный приступ.

Вы попытаетесь найти вашу дочь, но не найдете - ее отправили в специальный детдом для детей врагов народа, дальше война и следы теряются. Архивы бы помогли, но они закрыты и не будут открыты.

Вы никогда не узнаете, что сталось с вашей женой, но я вам расскажу - я же все знаю. Вашу жену доставили в приемник и сразу там же, не дожидаясь допроса, изнасиловали находившиеся в том же приемнике уголовники. Их было шестеро, у них было два часа, охрана не торопилась, а следователь запаздывал - много работы. Она сопротивлялась примерно минуты три, пока ей не выбили 5 зубов и не сломали два пальца. Вот почему ей было трудно подписывать признание. Но кровь на бумаге была от разорванного уха (разбитый нос уже не кровоточил после пятичасового допроса). Ухо ей разорвали на допросе - следователь, не дожидаясь ответа, будет ли она признаваться, ударил ее несколько раз подстаканником по голове (на самом деле он злился, что чай холодный, работы до черта, и девка красивая и в теле, почему сволоте уголовной можно, а ему - офицеру - нет?!). Она тоже быстро все признала и подписывала все, что скажут - один раз только она заколебалась - когда подписывала показания на вас. Но ей сказали, что отправят в мужскую камеру, и она подписала. Ее тоже быстро отправили в лагерь. Но она была менее гибкой - вы быстро научились прислуживать блатным и воровать пайку когда никто не видит, а она все пыталась защищать других от издевательств, за что ее ненавидели и блатные и забитые доходяги. Как-то через примерно год, когда она сказала что-то типа "нельзя же так бить человека!", кто-то из блатных баб придумал - "ах нельзя? ну так мы должны тренироваться, чтобы правильно научиться - даешь, б*дь ДОСААФ!" Ее раздели и били, показывая друг-другу, кто как умеет, а "политических" заставили оценивать удары по десятибальной шкале. Каждый удар вызывал оживленные споры среди жюри - ведь надо было отдать кому-то предпочтение, а проигравший мог обидеться. Никто не заметил, когда она умерла - упала быстро, били лежащую. Заметившая сказала: "Сука, сдохла, так не интересно. Шабаш всем!"

Вы прожили еще 15 лет после войны, умерли в 50 лет от инсульта. Вы жили все это время конечно не в своей старой комнате на Соколе, а в полу-комнате, которую Вам выделил Минсредмаш (за картонной перегородкой жила семья из 4 человек, дверь была одна, но и туалет уже всего на 7 комнат). Половину этого времени вы получали большинство товаров (а нужно то вам было всего ничего) по карточкам и талонам. Вы так и не успели купить радиоприемник, слушали радиоточку, которая была на половине соседей, но почти всегда включена. Когда у вас отказала левая половина, вас уже через 6 часов вывезли в больницу и положили на матрас в коридоре. К вам не подходили, так как признали безнадежным. Вы умирали в своей моче и экскрементах еще около суток, но это было ничто по сравнению с лагерем - это было так же хорошо, как отправка на фронт, как ранение, как узнать, что рука не будет работать, как верить в то, что ваша жена умерла и не мучается (до 56го вы только верили, а не знали).

Я хочу чтобы вы знали: все, что с вами случилось нельзя рассматривать в отрыве от экономических и индустриальных вопросов. Ибо есть еще те, кто верит, что Россия стала экономически сильной если не за счет ваших небольших неприятностей, то по крайней мере одновременно с ними.

Ну что ж. Давайте не будем в отрыве. Россия в это же время пережила чудовищный голод (до 8 млн жертв, до 3 млн умерших напрямую от голода) - единственная в Европе. Россия распродала фантастические запасы драгоценностей и искусства. Россия содержала в голоде, холоде и болезнях своих граждан - все время до войны и 20 лет после. Для чего? Для того чтобы суметь выпускать только и исключительно - танки, пушки, военные самолеты и автомобили, обмундирование и сапоги. Россия ни тогда, ни после того, не смогла произвести ни одного стоящего потребительского товара, ни одной своей технологии (даже ракеты и ядерную бомбу украли). Правда груды танков не спасли СССР от вдвое меньшего по численности и вооруженности врага, который пропахал всю европейскую часть пока мы перевооружались американскими подачками и ели американскую тушенку.

Цена страха Европы перед коммунизмом, цена Сталинской стратегии "ледокола", цена колаборционизма перед войной - 26 млн жизней. Цена репрессий - не менее 3 млн трупов и 6 млн вернувшихся из лагеря. Цена раскулачиваний и "вредительских - расхитительских" законов - еще 4 млн. Треть страны. Зачем? Чтобы сперва за счет Запада начать делать плохую сталь и старые танки, а потом уставить свои заводы трофейными станками и работать на них до 21го века? Чтобы безнадежно отстать в сельском хозяйстве (генетика - буржуазная лженаука) и кибернетике (продажная девка империализма)? Чтобы до 90х годов не изжить бараки, до 80х не избавиться от господства коммуналок? Чтобы телевизор через 30 лет после войны стоил полугодовую зарплату кандидата наук, автомобиль - 5 лет работы, квартира (кооператив!) - 20 лет работы, если позволят, и где дадут - там дадут?

СССР родился нищей страной, был нищей страной при Сталине и умер нищей страной. Диктатуры богатыми не бывают (если это не Сингапур).

Нам нужна десталинизация. Это чудовище и спустя 60 лет после смерти продолжает тянуться к нам своими лапами - через тех, у кого нет воображения. Надеюсь у вас оно есть, и вы сможете представить себе: ваш ребенок наконец уснул, и вы с женой посидели у лампы, на которую накинут платок, стоящей на стуле. Она говорила вам что-то о том, как это жестоко - не только наказывать предателей (ну конечно, иначе никак, я же понимаю), но еще и радоваться казням - это же средневековье какое-то, я же учитель истории, я же знаю... Вы еще сказали ей "смотри, договоришься!" и смеялись. Вы легли заполночь и еще не заснули, когда услышали шум машины под окном. Машин в то время ездило мало, но мало ли, что за дела у людей в городе - вы не придали этому значения...
Футбол

Татьяна Вольтская. Стихи к Украине

А вот и Великий пост – как канатный мост
Над кровью братьев, текущей через блок-пост
До самого Киева: огненная река.

Качается мостик.
Выжжены берега.

Качается маятник-сердце меж берегов.
Читаем сводки. Молимся за врагов.
Как страшно ступить вперед –
и ступить назад,
И ветер в ушах грохочет: «А где твой брат?»

СТИХИ К УКРАИНЕ
1
Ледяной, как шампанское, воздух,
Веселит и щекочет в носу –
Пузырьками созвездий на острых
Угловатых деревьях в лесу.

Что нас ждет в наступающем мраке,
Когда вдруг улетучится хмель?
Поезд катится. Лают собаки.
Не колышется черная ель.

Мы еще поскучаем в сторонке,
Повздыхаем, скрывая зевок.
С Украины летят похоронки
Тихо-тихо, как первый снежок.

Зарывают – без славы, без чести,
Как собак, вез венков и знамен,
Даже матери и невесте
Зарыдать не дают. Напоен

Трупным запахом, сладкой нирваной
Спящий берег, и луг, и холмы.
И не надо кивать на тирана,
Потому что тиран – это мы,

Молчаливые тихие люди,
Тихо к сердцу прижавшие Крым.
Мы не слышим раскатов орудий,
Нас навеки согрел и укрыл

Тихий свет голубого экрана:
Ну-ка, сон золотой нам навей!
Нам труднее подняться с дивана,
Чем на смерть отдавать сыновей.

Тихо спим, засветить не готовы
Кулаком в этот глаз голубой,
Только черные ели, как вдовы,
Окружают нас плотной толпой.

Спит и брат, убивающий брата,
Только ветер пускается в пляс,
Только ярое око заката
Разгорается, глядя на нас.

2

Слова-то во рту – Мариуполь,
Луганск – ветерок, сахарок:
Не тают – взлетают под купол
Лазурный – и в горле комок.

Играли словами – украли
Полцарства, хлебнувши с утра
Для храбрости. Слышишь, Украйна,
Мне стыдно – ты слышишь, сестра?

Играли словами – случайно
Убили под крики «ура!»
Им нравится это. Украйна,
Мне страшно – ты слышишь, сестра?

Как будто в чужую квартиру
Забрался домушник – боюсь,
Что он окровавит полмира,
Войдя незаметно во вкус,

Катя, как арбузы и дыни,
Ворованные города.
Мне стыдно, Украйна, мне стыдно,
Да толку-то что от стыда?

3

С утра до вечера
Глотаем жир
Засевшей в печени
Осклизлой лжи.

Чтоб брат на брата шел,
Кровав, угрюм,
От Львовской ратуши
До самых Сум,

Чтоб ошарашенно
Гробы таскал
В солдата ряженный
Хохол, москаль,

Тасуют картами
Нас шулера –
Живыми, мертвыми –
Сдавать пора,

Сияют, потные,
Как на пиру.
О, дайте рвотное,
Или умру.

4

Он хочет не Украину – он хочет нас.
Понурые спины десантников, гроб, Камаз
С гуманитаркой, учения, бред команд.
Он хочет, чтоб мы лизали до самых гланд.

Она утонула. Они заблудились. Кость
За костью – в отверстые глотки, куда Норд-Ост
Легко провалился, и где не застрял Беслан,
А после – что хочешь, схавают, и Билан

Споет погромче, чтобы не слышать вой
На свежих могилах. Не целочки. Не впервой.
А впрочем, могил не будет, а будет сонм
Пропавших без вести, тающих, будто сон,

Крича без звука, чужою землей давясь.
Он хочет, чтобы мы знали: мы просто грязь,
Мы просто пыль дорожная, никогда
Не плюнем ему в лицо, и слюна не та.

Он хочет, чтоб мы поверили, что и мы –
Такая же нежить, такие же сгустки тьмы,
Как скользкая вертикаль приближенных морд,
Как он, не имущий сраму, поскольку – мертв.

5

Вот и конец нежданному
Бабьему лету. Рука
Гладит землю – Адамову
Голову. Облака

Запеклись, как на противне,
В обмороке – трава.
Киев, ты – моя родина,
Так же, как и Москва.

Чем беззаботней оттепель,
Тем тяжелей – назад,
В холод пещерный. Кто теперь
Скажет – не виноват?

Каиновы ли отпрыски
Там, посреди стрельбы?
В отпуске были, в отпуске,
В лес пошли по гробы.

Скажем опять – не ведали,
Спали, были пьяны
Или не сыты бедами?
Разве не мы войны

Жаждали? Ох, похмельная
Долго еще башка
Будет вертеться мельницей,
И расплата – тяжка:

Все, что вчера украдено,
Завтра – назад нести.
Киев, ты – моя родина,
Если можешь – прости.

А вот и Великий пост – как канатный мост
На кровью братьев, текущей через блок-пост
До самого Киева: огненная река.
Качается мостик.
Выжжены берега.
Качается маятник-сердце меж берегов.
Читаем сводки. Молимся за врагов.
Как страшно ступить вперед –

и ступить назад,
И ветер в ушах грохочет: «А где твой брат?»

Татьяна Вольтская